Circulus Meus

7 ноября

Sat, 07 Nov 2009 23:40:09 GMT

Празднуем труса,
празднуем ката,
празднуем Брута
и Герострата.
Белое, мёрзлое,
скользкое, красное.
Трезвые — брезгуем,
треснем — и празднуем.
Взято до крошки,
взято на мушку.
Пьем не за то, что.
Пьем потому, что.
А хорошо!
Потому что привычно:
как-то задушно,
запечно,
ильично.

Оберег

Tue, 18 Aug 2009 22:41:16 GMT

а чего
и поставим Перуна,
и будет стоять
потому что бетоном зальём
потому что на дне на вершине
потому что над городом Днепр
высоко-высоко
ледяной как Луна
и вмерзает в него золотая
осенняя Лавра
а потом ледоход
и весь город плывёт по кускам
и с большими баграми
стоят наши старшие братья
но уносят холодные воды холодную кровь
наших чёрных глубин
потому что залили бетоном
так и будет стоять высоко на Андреевском дне
второзванный Перкунас великой Литовской Руси
и багром золотого тризуба
цепляться за льдины

Навеяно вот этим.благодаря посту sergeylittle. Blogged with the Flock Browser

Wed, 14 Jan 2009 00:19:09 GMT

вырезающий идола
из живого дерева
стреляющий в коршуна
ради голубя
в гончую
ради волка
в человека
ради бога

Белица и Чернава

Tue, 13 Jan 2009 23:44:37 GMT

Белица и Чернава,
Беженки от крестителей,
Сидят на пнях у замёрзшего става,
плетут из шерсти два тёплых свитера.

Белица — белый из шерсти овечьей,
Чернава — чёрный из шерсти козьей.
Тут им навстречу случился встречный,
Шёл по воде, насквозь промёрзлой.

— Чего сидите?
— Не видишь? Вяжем.
— На что мне два?
— На смену
— На стужу
— Один для пепла
— Другой для сажи
— Один на тело
— Другой наружу

А встречный смотрит — рубаха в дырах.
Чернава, Белица, узлик, петелька.
Бетон согрелся в жилых квартирах.
В основе мифа лежит эстетика.

Нефертити

Sat, 28 Jun 2008 19:43:26 GMT

я хороша и глупа
как лазурное небо
как пристало любимой жене фараона
я едва понимаю жрецов
и не могу заучить не единого гимна
я люблю когда много детей
поздним утром играют в тени
я люблю самых маленьких птиц
чьи движенья прерывистей флейты
а крылья трепещут подобно ресницам
я боюсь чужестранцев
они точно мертвые к нам приплывают
из неведомых мест
а еще я боюсь мастеров
замыкающих образы в камень
почему-то мне кажется
я не смогу отдохнуть
покуда мое изваяние
не склонит головы

Симон Петр

Fri, 27 Jun 2008 19:20:10 GMT

ты поставил на мне свою церковь
а что ей на мне не стоять
на широкой рыбацкой спине
на которой стояло солнце
с ночи до ночи

ты поставил на мне свою церковь
а на церковь поставил крест
а на крест взошел сам
а сверху легли грехи человеческие
а сверху тень крыла Люциферова
а сверху длань Отца твоего
а сверху космос
а сверху железобетон атеизма

и вот что я тебе скажу
солнце лежало на моей спине
словно ящерица на гладком камне
и весило столько же
сколько ящерица для камня

Александрос

Fri, 27 Jun 2008 18:51:28 GMT

Македония мне мала
она во мне
как девочка в Эфесском храме
теряется в колоннах
пугается своих шагов
пугается человека с факелом
ждущего пока она уйдет
и храм останется совсем пустым

родина
это вовсе не то что мы думаем о ней
это то что она не думает о нас
лесам и долинам нечем думать
головы есть у властителей
и когда они подумают о нас
остается только умереть
они скоры как барсы
и бесчуственны как крокодилы

девочка
не уходи
ты единственное что еще связывает храм
с миром живых
с теплой ночью посреди богатого города
с благоговейными толпами и одинокими созерцателями
этот с факелом он не убийца
неважно что козы не доены
неважно что скажет мачеха
останься
но ты так мала
так мала

время, пока не ударят пушки

Mon, 14 Apr 2008 06:28:15 GMT

У меня есть время, пока не ударят пушки,
У меня есть Будда, молчащий на все укоры,
У меня есть сестры, играющие в игрушки.
У меня есть братья, ведущие переговоры;

У меня есть замысел, только вот часовые…
Корабли черны, притворились, что спят на рейде,
Погасили окна селения береговые,
В старой лодке — течь. Порох не отсырел бы…

У меня есть дом, где чужая судьба — бессильна.
Мне пятнадцать лет. Самурайская смерть священна.
А когда мне скажут, что я — персонаж мультфильма…
Я увижу мир под крылом моего рейсена.

на правах першого допису

Tue, 18 Mar 2008 22:39:09 GMT

ОБЛАКО

Ольге Даниловой — лучшему юристу среди отечественных магов

Весна в этом году была холодная, насквозь, до самого мая. Поездной неуют, автобусный штурм, потом три часа нудной степной дороги в обнимку с пыльным рюкзаком, под старческое лязганье разболтанных дверей. Всего этого очень не хотелось, но, если не сейчас, то когда? Лето предстояло рабочее. Допустим, крутенькие, коммерческие студенты с июля перестанут меня тяготить, но фирма! Месяц назад мы проиграли почти миллионный иск. Если бы мне не удалось доказать, что в этом нет моей вины, кто знает, была ли бы я жива сегодня. Теперь придется лезть из шкуры, штопая попорченную репутацию. А вовсе не увидеть Илью за целый год? Нет, я оглохну, ослепну, одеревенею, начну верить в приметы и толковать сны в том духе, что если снились яйца, значит кто-то явится. Исключено!

И вот, я спрыгиваю на белесый асфальт Херсона, резво чешу через вокзальную площадь под конвоем нетерпеливого ветра, миную эстакаду, пробегаю знакомыми улицами до центрального рынка, покупаю билет на автобус. Как говорится: “С точностью до мулиметра”, грязнопузая, куцезадая развалюшка уже смиренно, по коровьи стоит у бровки. Через пять минут еду. Херсонщина суха, сера и холодна, как мумия. Трясет и громыхает немилосердно. По данному маршруту ходят. как минимум, три автобуса, почему мне всегда везет на этого геронта? Ладно, если в тамбуре у моего первого купе всю ночь ржали и тискались две поддатые парочки, автобусный лязг – отличная колыбельная.

Холодно. Черт его дери, как холодно! Открытой степью мне трусить от развилки до села двадцать четыре минуты. Рюкзак не тяжелый. Действительно, перехожу с шага на трусцу, согреваюсь. Вон, уж и кладбище. Не снимая рюкзака, присаживаюсь на коротенькую скамейку перед потемнелым за три года крестом: Ну, вот, теть Нюр, не продается твоя хата. Предпочла в землю уйти, скоро окон совсем видно не будет. Может так и надо. Пусть уходит.

Крест заметно покосился вправо. Ветер из степи. Подхожу, налегаю плечом легко поддается, едва вкопан. Как до сих пор не повалился? Надо прийти с Ильей, укрепить.

Поправляю лямки на плечах. Перехожу от мертвых к живым. Село не совсем выморочное, есть кое-какая молодежь. Мужички шоферят, бабы рожают детей и ковыряются в капризных, вечно жаждущих огородах. Беленые хаты еще белы, хоть, от года к году, все натужнее дается им этот макияж, будто больной женщине. На пороге магазинчика стоит, уперев кулаки в ребра, Надька, странно тощая для продавщицы.

— Добрый день! — говорю я, Надька бубнит и прячется в магазин. Не рада. С чего бы? Оно конечно, Илья — нестарый холостяк с крепким хозяйством, а тут какая-то столичная стерва наезжает, ни себе, ни людям, только Надьке-то до этого что? У ней тройня и, кажется, любимый, в меру пьющий муж. Когда я сворачиваю с главной улицы в кривой отросток, который и переулком не назовешь, прямо на меня выплывает с корзинами, полными старой картошкой, баба Валя. Поспешно сторонюсь, усердно улыбаюсь. Баба Валя едва кивает сухим подбородком, спешит пройти. Да что за гадство! Уж она-то за Илью точно не собирается, и дочек у нее нет.

Еще издали слышу трактор. Большеголовый, оранжевый, точно игрушечный тигр, он ровно мурлычет на дальнем краю немалого Ильина поля. Я останавливаюсь у задней калитки и долго смотрю. Я хорошо представляю себе Илью за рулем, длиннолицего, тонконосого, как турок, с желтыми зоркими глазами и неопрятной темной шевелюрой, заправленной за крупные уши. Степные тучи идут низко, так низко, что хочется лечь и накрыть голову руками. Вспоминается, как я, пятнадцатилетняя, приехавшая к тетке на каникулы, сморю с этого самого места на человека, идущего через поле. Он движется странно, точно парит, плечи и голова чуть впереди, лежит грудью на степном ветре. Молодой человек? Или немолодой? Кожа на щеках и шее смуглая, тугая, а взгляд желтый, опытный. Я пришла по-соседски попросить йоду. У нас кончился, а теть Нюра секла капусту, руку поранила. Йоду мне дали, полный пузырек. Походя, спросили: «Ты зачем камень на шее носишь?» — «Это яшма, она охраняет», — гордо изрекла я. «Синяя-то? В железе?»,— был мне ответ. С этого все и началось.

Уже складываю ладони рупором, чтобы крикнуть и не могу. Опускаю руки, медленно иду через поле, в ожидании пока он меня увидит. Видит. Становится тихо. Мотор не мурлычет, в желтых глазах неприятное спокойствие:

— Иди в дом. Я скоро.

Дом из двух комнат, кухни и застекленной веранды. Знаю здесь все, люблю здесь все: стеллаж с книгами, громоздкие деревянные стулья, гобелен с притягательными индейскими узорами, в которых можно бродить часами.

Ставлю рюкзак на пол в меньшей комнате. Начинаю распаковываться.

— Не разбирай. Вечерним поедешь.

— Что тут у тебя?

Он садится на высокий порог, отводит со лба тяжелые волосы:

— Толяна Зварича убили. Вчера ночью, в посадке за моим полем. Камнем по голове. Все думают — я. Мы крепко за межу загрызлись, да и вообще, не любил я его всегда.

— А ментура как думает?

— Медленно. Камень нашли, следов никаких, дождя месяц не было, земля — ломом долби. Лежит Зварич с проломленной башкой, и все. А новый наш участковый — двоюродный Зваричев брат. Этой зимой назначили. Чайник кипит. Пошли, чаю на дорожку попьешь.

Занятая усвоением информации, покорно бреду на кухню, сажусь к столу.

— С молоком?

— Да, и сахара три ложки.

Я с молоком люблю сладкий, и давай мыслить банально: враги у Толяна были?

Илья сосредоточенно смотрит на третью полную ложечку, потом отсыпает половину обратно в сахарницу:

— Не буди свою аллергию. Враги? Да он компанейский был, у него все шофера в корешах ходили. Не жадный, выпить, на гитарке слабать. Со мной тяжело заелся, так ведь земля не самогонка, новую не выгонишь. Да и закона-то нет. Все мы – сегодня хозяева, а завтра? Враги… Разве, Раины родные?

Я помнила эту историю двухлетней давности, потому что финал ее развернулся на моих глазах. Толянова жена заболела желтухой, ее положили в больницу. Лежалось работящей, хозяйственной Рае неспокойно, все порывалась домой. А тут еще Толян являлся и нудил:

— Мясо не продано, надо в Херсон ехать. Дети достают. Когда ты дома, я их и не вижу.

Не вылежала Рая и двух недель, прибежала домой. Через месяц опять слегла. Да и не встала больше. В позапрошлый приезд я, окрыленная предвкушением летнего отдыха, прицельно попала на похороны.

Попивая сладкий, белый чай, я вспоминала Раину родню: старая мать, тихая, незамужняя сестра-библиотекарша, двое мальчишек, семи и девяти лет. Не то.

— Иль, я тебе кофе привезла, и мельничку для него. Тяжелая дура, но мелет на совесть.

Я пошла в комнату и стала копаться в рюкзаке в поисках подарков, когда в дверь постучали. Интуиция, тонкий, холодный инструмент, который мне в руку вложила судьба, и который я оттачиваю всю жизнь. Беззвучный прыжок, дверь прикрыта, слух напряжен.

— Добрый вечер! Вы… извините меня. Извините! Извините!

Плач, тоненький. Переливчатый, как подголосок в детском хоре. Раина сестра.

— Я не хотела! Он и при Раисе, все провожать ходил, в клубе танцевать вытаскивал. А вчера, я шла, уже затемно, из библиотеки. Он кинулся в посадке, я и узнать не успела. Уже когда повалил, нашарила камень.

Снова плач.

— Я завтра… завтра в милицию пойду! Скажу! Только, мне так страшно! Извините.

Скрип открывающейся двери на веранду. Голос Ильи:

— Я провожу?

Уже со ступенек:

— Не надо. Да, забыла. Вы мне третий месяц книгу в библиотеку должны, Фридриха Шиллера.

Голос Ильи:

— Ян. Посмотри там Шиллера, на тумбочке!

Интуиция, острый, тонкий инструмент, взрезает мне грудь. Машинально беру книгу. выхожу. протягиваю Раиной сестре. Пауза, очень глупый от потрясения взгляд сосредотачивается на мне. А потом, вдруг. Пронзительно. Без участия грудной клетки, одними связками, как бензопила:

— Я из-за тебя! На твои окна смотреть пришла! Стояла до полуночи, может курить выйдешь! Он вышел! Он! А у тебя эта! Каждый год жду, что не приедет! Сколько себя помню, жду!

Она замолкает, резко, точно выключенная, а потом, очень сухо, вовсе без голоса:

— Ничего не скажу. И эта — не свидетель. Все знают, что любовница.

Она уходит через поле, к той самой посадке, и ее сиреневая куртка долго светится в сумерках.

Мы сидим на кухне. Я вижу в никелированном чайники свое искаженное отражение:

— Как же ты? А еще…

Илья молчит, сложив на столе руки, как провинившийся школьник.

Я принимаю решение быстро. Потому что холодный, острый инструмент продолжает неприятно копаться в моей груди:

— Собирайся, вместе в Херсон поедем. У меня знакомый в тамошней прокуратуре. Нечего ждать, пока тебя Зваричев кузен заметет.

Илья смотрит на меня, смотрит в уже черное окно. Я решаю ускорить процесс: — А-то останусь, буду вместо тебя сопротивление при ареста оказывать.

Он громко вздыхает, надевает куртку, рассовывает по карманам сигарету, деньги, документы, пакетик жвачки, уходит в комнату, возвращается с моим рюкзаком на плече:

— Пошли.

Очень ясно, тучи ушли, острое ощущение холода. Господи, неужели заморозки! Ничего себе – глобальное потепление! По мере того, как село уходит за спину, а в лицо начинает смотреть степь, становится все легче. Я перестаю озираться, начинаю слышать ветер, который говорит сам с собой, как старик. Я вижу звезды и, в очередной раз поражаюсь, какие они осмысленные, в отличие от фонарей дальней автостанции. Я пытаюсь угадать за горизонтом, в двадцати километрах, море. О, как я люблю мелкое, кишащее водяной живностью, теплое и мутное, как столовский суп море Херсонщины, за его не шикарность. За то, что сюда возят детей те, кто не может повести их даже в настоящий Крым. Я люблю медуз, больших, цветных и аляповатых, как дешевые люстры, я люблю мерзких водяных жучков, норовящих забраться в купальник и ущипнуть в самом больном месте. на груди или под мышкой. Я люблю закаты над голой, быстро иссыхающей степью. Пыль, соль, вечная жажда и вечный труд, чтобы ее утолить.

— Смотри! — Илья хватает меня за руку и указывает вверх. Там бесшумно взмахивает крыльями темная, темнее ночного фона, летучая мышь.

— Слышишь? Слышишь, как она соприкасается с небом? У летучих мышей это слышнее всего.

— “Слышу”, — хотела ответить я, но тут услышала совсем другое. Грузовики, три или четыре. Звук вырастал из ночи у нас за спиной.

— Илья!

Он схватил меня за руку и ускорил шаг, но наше бегство уже подсвечивали белые, бешеные фары. Розовые медузы и синие, и прозрачные, осмысленные, дети безбоязненно плещутся в мелкой воде, почти такой же теплой, как их тела, осмысленные звезды над моей головой, темные крылья трогают ночной покров. Я остановилась и сильно дернула его за руку:

— Хватит. Мы не убежим.

Он стоял. Куртка туго хлопала на ветру. Я закричала сквозь ветер и нарастающий рев моторов:

— Пожалуйста, обратись! Ты же, в степи, ради шутки… Ты же хату можешь крылом накрыть! Они убьют нас! Ночной наезд, в степи, кто станет разбираться?!

Он поймал полы куртки, запахнул и скрестил на груди руки:

— И что — убить их всех? И все село, чтобы детям страшных сказок потом не рассказывали? Яна, есть закон, я не могу.

— А они могут?

— Вы люди. Вы созданы, чтобы нарушать. А мы созданы для другого. Обращусь я, и со мной обратится сознание целого мира. Это не подходящая цена.

Он шевельнул губами. Точно хотел еще что-то сказать, но не сказал.

Я поняла слишком поздно. Это беззвучное движение губ! Я панически шарахнулась, пытаясь вывернуться из-под заклинания и облегчила ему задачу. Меня отшвырнуло даже дальше, чем он рассчитывал, к посадке, в жесткие, низкорослые кусты. Уходящим сознанием я ощутила море, в двадцати километрах. Спящее и непричастное. И над морем кружила единственная моя мысль, ясная и верная, как на уроке: «Двадцать две минуты, сорок пять секунд – восстановительный период. Истратился на меня. Двадцать две минуты, сорок пять секунд полной беззащитности».

Пока тело мое пребывало в оцепенении, в голове сложилась очень ясная картина. Я открываю глаза, уже утро. Я лежу и вижу сквозь кусты небо, синее, бледнеющее к горизонту. По этому небу плывет длинное серое облако. Я разглядела стремительную, страшную голову, безукоризненный изгиб крыльев и чуть изогнутый хвост. Облако несется мощно и высоко. Осененная его движением, я встаю и иду к измятому колесами участку степи, где лежит тело моего наставника.

Силы вернулись внезапно, толчком, вместе с мутным, красным приливом ярости. Я вскочила на ноги. Была ночь, освещенная холодными фарами. Двое шоферов хмуро курили у открытых кабин. В пятне света в центре композиции стояли еще двое, Илья и коренастый немолодой дядька в милицейской форме.

Я хотела кинуться к Илье, но меня остановили их голоса, спокойные голоса.

— Я сразу подумал: как же это ты, обстоятельный да не питущий, тело не припрятал. Лежит Толян як раз на меже, вроде показания на тебя дает.

— А что ж поговорить не пришел? Районные криминалисты приходили, а ты нет.

— Так от, шел, а тут Людка на меня налетела и давай верещать, что видела, как ты Толяна… Два дня рыбой молчала, а тут — аж заходится, и глаза мечутся, точно у макошеной. Постоял я, послушал, и понял. Вспомнил, как Толян на нее глаз клал, еще за Раисы, и понял. Камень на месте, следы борьбы, хоть и твердая земля, видно. Стукнула чем в руку легло и смылась со страху. А тебя оговаривать стала, когда подруга твоя приехала. Обиделась Людмила на судьбу: на которого мужика заглядывалась, другая пасет, от которого бегала, в темноте кинулся, под эдакую жуть подставил. Взбеленилась бедная девка.

Илья стоял, устало опустив руки. Полы куртки хлопали на ветру:

— Мужиков зачем поднял? Как на охоту.

— Да гыгнул мой «Запор» на днях. На чем бы я тебя догонял, да еще по ночи? А не догнать, так твоя подружка в самом Херсоне кипишу наделает. Нам это ни к чему, сами умные.

Я стояла в темноте и чувствовала себя дважды профнепригодной, как юрист и…

— Иди сюда, Ян! На автобус все равно уже опоздала.